В нашем подсознании живет первобытная магия: медальон с прядью волос, бабушкино свадебное платье, пожелтевший веер - напоминание о первом бале, полковой вымпел - все это фетиши, которым мы полуосознанно поклоняемся. Девочки-подростки, разрывающие на сувениры наряд поп-звезды, суть не что иное; как вульгарная современная разновидность ревностной паствы, поклонявшейся осколку кости святого. Восторг, который нам внушают подлинные рукописи, мебель с клеймом мастера, перо Диккенса и телескоп Кеплера, более благородное проявление той же подсознательной склонности. "Потрясно", как выразилась девочка, любоваться обломком статуи Праксителя - пусть она больше не похожа на человеческую фигуру, пусть у нее нос как у прокаженного, и отбиты ушные раковины. Все это не важно: прикосновения мастера наделили ее неиссякаемой магической силой, которая, излучаясь, передается нам и вызывает тот же трепет, что и кровь Нельсона на его "собственной рубашке".

Когда вдруг выясняется, что растрескавшийся и почерневший кусок холста и впрямь написан X, меняется наше отношение к картине и возрастает ее цена, но связано это не с ее красотой, не с нашим чувством прекрасного и ни с чем подобным, а только с магией гипноза (вспомним Бренду и ее Пикассо). Невероятное значение, которое мы придаем подлинному, настоящему в тех пограничных случаях, когда лишь знатоку заметна разница между оригиналом и подделкой, - всего лишь первобытный фетишизм. Сами же Пограничные случаи, как скажет вам всякий честный торговец предметами искусства, столь многочисленны, что они скорей и составляют правило. Более того, старые мастера часто препоручали ученикам прописывать детали большого полотна. Обычного посетителя музея влечет не вид картин, а магия имен, магия древности. Мы так часто подменяем эстетическое переживание бессознательным фетишизмом и патинированным снобизмом, что именно они определяют наше отношение к искусству прошлого, а это столь же далеко от искреннего восхищения, как похвалы наряду голого короля - от комплиментов ультрасовременному искусству.